Радио Визави Тула
               
 

НОВОСТИ


 
Вход | Регистрация
В онлайне - 1
Гостей - 1
Авторизирован. - 0:

 

Новость часа


 

Тульская афиша


 

Музыка на Визави


 

 

Жизненный и творческий путь Прокофьева

«Я не люблю пребывать в состоянии, я люблю быть в движении»,— в этих словах Прокофьева, которые могли бы служить эпиграфом ко всей его сложной, интересной, богатой событиями жизни, заключена, быть может, самая характерная черта его человеческой и творческой натуры: вечная устремленность вперед, неуемная жажда новых, непроторенных дорог в искусстве, мужественное самоутверждение в нем. В этом ему помогали яркий, мощный темперамент, высокое профессиональное мастерство и понимание жизни как подвижничества, как безупречного служения однажды избранной цели.

Прокофьев — русский композитор, он давно стал нашей национальной гордостью. Признано, что это и один из самых исполняемых композиторов современности.

В судьбе Прокофьева много интересного. Свой творческий путь он начал как дерзкий ниспровергатель традиционной музыки, с концертов которого возмущенная публика спешно уходила («Да от такой музыки с ума сойти можно!»); а через дватри десятилетия был признан классиком современной музыки, гениальным новатором, открывателем новых законов в искусстве.

С. С. Прокофьев

Жизненный и творческий путь Прокофьева

Жизненный и творческий путь Прокофьева начинался очень счастливо: небольшое имение в привольных степях южной Украины, устроенный быт небогатой семьи, а главное — высокие культурные запросы родителей, их умная любовь, не стеснявшая воли ребенка, а направлявшая ее. Все способствовало развитию разносторонних дарований единственного сына. И он рос, находя поддержку всех своих лучших начинаний, устремлений.

Широк был круг интересов маленького Сережи — это и естествознание, чем жил отец, широко образованный агроном, и точные науки, и литература, и музыка.

Живя в деревне, он не мог не слышать прекрасных народных песен, а вечерами мать, хорошая пианистка, играла на рояле Бетховена, Листа, Шопена и Чайковского.

Замечая горячее стремление мальчика к музыке, мать старалась поддержать его. Она стала для сына первой учительницей музыки, внимательным другом и в дальнейшем сделала все возможное, чтобы его редкая музыкальная одаренность получила должное развитие. Известно, что на личность художника влияют не столько факты биографии, сколько эмоциональный тонус окружающей жизни, наполняющий особым содержанием творчество. Многое закладывается в детстве, в юности. И думается, именно спокойная, счастливая жизнь в деревне укрепила в душе талантливого мальчика то светлое, жизнеутверждающее начало, которое определило в будущем черты характера и дарования гениального композитора. Развитие его происходило стремительно, бурно. Мальчик увлеченно занимался музыкой. Вскоре он и сам начинает сочинять. Конечно, первые детские пьесы были совсем простенькие, но само влечение к творчеству заслуживало внимания.

Самым ярким впечатлением детства была первая поездка с родителями в Москву в 1900 году, посещение оперного театра. И хотя оперу А. П. Бородина «Князь Игорь» он не мог еще оценить в полной мере, но именно она оказала на мальчика столь сильное воздействие, что по приезде домой он начинает сочинение своей первой оперы — «Великан». Тогда же состоялось и ее представление силами автора и его сверстников. Вскоре была написана и вторая опера — «На пустынных островах». Пришло время всерьез заняться музыкальным образованием сына, и родители стали уделять этому много внимания.

Следующая поездка в Москву, в 1902 году, стала знаменательной: талантливого мальчика представили уже известному тогда русскому композитору, профессору Московской консерватории С. И. Танееву. Любимый ученик П. И. Чайковского, сам учитель многих талантливых музыкантов (в том числе А. Н. Скрябина и С. В. Рахманинова), Танеев с интересом отнесся к произведениям юного автора и согласился помочь его образованию. Тем же летом по его рекомендации в имение Сонцовка, где жили Прокофьевы, приехал Р. М. Глиэр — умный, серьезный музыкант, начинающий композитор, только что окончивший Московскую консерваторию.

Молодой автор симфонии

Занятия продолжались два лета подряд, и результаты оказались поразительными: к двенадцати годам Прокофьев был уже автором симфонии, оперы «Пир во время чумы» на сюжет Пушкина и нескольких небольших пьес.

Когда перед родителями встал вопрос о будущей профессии сына, особенных разногласий не было: он должен стать музыкантом. Это решение поддержал и Танеев, с которым переписывалась мать, и Глазунов, прослушавший мальчика во время его недолгого пребывания в Петербурге, и РимскийКорсаков, которому показали его сочинения.

В 1904 году тринадцатилетний Сережа Прокофьев держал экзамен в Петербургскую консерваторию. По его воспоминаниям, экзамен «прошел довольно эффектно»: две толстые папки с нотами собственных сочинений произвели на экзаменаторов немалое впечатление. «Это мне нравится»,— сказал РимскийКорсаков, проводивший экзамен.

Семилетнее пребывание в Петербургской консерватории сделало Прокофьева одним из образованнейших музыкантов своего времени. Поначалу он обучался основам мастерства у известного композитора, профессора А. Н. Лядова, который вел курс гармонии. Занятия шли не очень успешно, ибо своенравный подросток противился непривычно строгим рамкам консерваторской программы. Неприятие ограничений, стесняющих творческую свободу, стремление к творческой самостоятельности, проявившиеся еще до поступления в консерваторию, со временем превратились в одно из основных его качеств.

Курсы инструментовки

И Лядов, а затем и РимскийКорсаков, у которого Прокофьев вскоре начал проходить курс инструментовки, имели все основания быть недовольными своим строптивым учеником. «Способен, но не зрел»,— писал о нем в табеле РимскийКорсаков. «Сам после выпишется»,— выразил надежду Лядов. К тому времени он преподавал уже новый предмет — контрапункт, где ограничений еще больше, чем в гармонии. И Прокофьев, стараясь не раздражать уважаемого профессора, приносил ему гладкие ученические работы, а для себя продолжал писать посвоему. «Лядову своих сочинений не показываю, так как за них он, вероятно, выгнал бы меня из класса. Лядов крепко стоит за старую спокойную музыку и дороже всего ценит хорошее голосоведение да логичность последовательностей. А новую музыку с интересными гармониями и неожиданностями он ругает на чем свет стоит».

В классе Лядова Прокофьев впервые встретился, а вскоре и подружился на всю жизнь с Николаем Яковлевичем Мясковским. Дружбой с ним он очень дорожил. Во всем, казалось бы, противоположные друг другу (Мясковский, в то время уже офицерсапер, был старше его на десять лет) — в жизненном опыте, даже во внешности, друзья были единомышленниками в самом главном для них — в своем отношении к музыке и видели дальнейшие пути ее развития в обновлении современного музыкального языка. Это позволяло им, показывая друг другу черновики новых сочинений, откровенно высказывать свои критические замечания, что было очень ценно для обоих. Даже расставаясь на летние каникулы, они по почте продолжали обмен черновиками сочинений. Эта переписка, как и дружба двух выдающихся художников, продолжалась более сорока лет — вплоть до смерти Н. Я. Мясковского.

Страстная устремленность к творчеству выделяет Прокофьева среди студентов консерватории. Он сочиняет инструментальные пьесы, исполняет их в концертах.

Страсть к пианино

Постепенно в нем пробуждается страсть к пианистическим выступлениям, подогреваемая участием в консерваторских концертах. В 1908 году состоялись два дебюта семнадцатилетнего юноши — как композитора (в концерте прозвучала его Симфония ми минор) и как пианиста. Если от исполнения симфонии «впечатление осталось мутное» (как вспоминал сам Прокофьев), то его пианистическое выступление в одном из «Вечеров современной музыки» было отмечено дружественной рецензией*. Оно явилось началом знакомства юного Прокофьева с кружком так называемых «современников», в некоторой степени повлиявших на его творчество, но лишь в некоторой степени, ибо Прокофьев всегда понимал свою несовместимость с их нигилистическим отрицанием классического наследия. «Классика мне всегда была близка»,— вспоминал композитор много лет спустя.

Вместе с тем он стремился к постижению и новой музыки, которая в то время завоевывала себе признание. Творчество современных ему композиторов — русских (А. Н. Скрябина, С. В. Рахманинова, И. В. Стравинского) и западноевропейских (К. Дебюсси, М. Равеля) — начинало все больше импонировать ему своей новизной, оригинальностью, шедшими порой вразрез с классическими традициями. Это кажущееся противоречие было не что иное, как естественное стремление начинающего композитора выработать свой собственный стиль, соответствовавший духу нового времени и вобравший в себя достижения предыдущей музыкальной эпохи. Созревший и окрепший впоследствии, этот новый прокофьевский стиль явился замечательным сплавом классических традиций и новейшей музыки.

Весной 1909 года Прокофьев окончил Петербургскую консерваторию как композитор, но остался в ее стенах еще на пять лет — обучаться дирижерскому искусству в классе Н. Н. Черепнина**. Одновременно он совершенствовался как пианист в классе А. Н. Есиповой***, которая, по его мнению, была лучшим педагогом «если не в Европе, так в России».

Еще во время пребывания в классе у А. Н. Лядова. Прокофьев научился совмещать работу над своими дерзкими «новациями» с ученическими заданиями, которые необходимо было представлять профессору на каждое очередное занятие в классе.

Теперь то же было и в классе Есиповой. Недовольно ворча на свою властную учительницу, не признававшую, как и большинство тогдашних профессоров, новую музыку, он добросовестно выучивал для нее произведения классиков, которые требовались по программе, и продолжал выступать в открытых концертах, исполняя свои произведения. Это развивало его как бы в двух планах: он продолжал глубже постигать классику и одновременно на основе постигнутого шел дальше своим путем. Отсюда — необычайное разнообразие его творческих устремлений, его способность работать одновременно над различными, порой противоположными по характеру сочинениями, что в дальнейшем составило одну из основных черт его творческой натуры.

Частые выступления Прокофьева

Со временем пианистические выступления Прокофьева становятся все чаще, а их критические оценки — все резче, непримиримее. Даже самых мирно настроенных рецензентов пугала жесткость письма и полное нежелание идти на компромисс со слушателями. Однако у юного музыканта были единомышленники. Это прежде всего Н. Мясковский, а также будущий музыковед и композитор Б. В. Асафьев*. Пока они еще студенты консерватории, но широта их воззрений, убежденность в правильности пути служат Прокофьеву хорошей поддержкой в дерзких начинаниях.

Большинству слушателей, привыкших к изысканным, утонченным произведениям поздних композиторовромантиков и импрессионистов, музыка Прокофьева казалась грубой, «футбольной». Неотразимый натиск ее упругих, волевых ритмов, стремительное, наступательное движение, обилие резких диссонансов поражали слушателей. Становилось ясно — он подчеркнуто восставал против укоренившихся штампов.

Особо отмечались критиками определенные черты, свойственные только этому композитору: «Прокофьев — буян, но его буйство — радостно и заразительно. Давно (с кончины Бородина) в русской музыке не раздавалось голоса, столь призывно поющего про приволье и раздолье жизни ради жизни.» И сам он через несколько лет так скажет о себе: «Кардинальным достоинством (или пороком, если хотите) моей жизни всегда были поиски оригинального, своего музыкального языка. Я ненавижу подражание, я ненавижу избитые приемы.». Это была реакция здорового, неиспорченного сознания, которое, по выражению Н. Мясковского, противопоставляло «современной изнеженности, расслабленности и анемичности» радостное мироощущение, несокрушимый оптимизм.

Подхваченный мощной волной стихийного протеста, бунтарства и жажды творческой свободы, к которой он так стремился, еще будучи на студенческой скамье, Прокофьев отбрасывал условности, ломал рамки устоявшихся традиций, искал новые, приемлемые для себя формы музыки.

Прокофьев С. С.

Неуемная энергия и бунтарство

Неуемная энергия, бунтарство против обветшалых традиций в музыке, против слепого подражания старым мастерам в определенном смысле роднит молодого Прокофьева с его сверстником — Владимиром Маяковским, хотя социальная окрашенность творчества Маяковского говорит о большей его зрелости. Почти ровесники, они входили в жизнь в одно и то же время, которое Горький назвал «самым бездарным и самым позорным десятилетием в истории русской интеллигенции». Много общего было в их темпераментах, поведении — это мужественная решимость, убежденность в своей правоте, стремление к самоутверждению, а отсюда активная наступательность, бравада.

Интересно, что Маяковский очень высоко ценил яркий и самобытный талант Прокофьева, его бунтарский дух, в котором чувствовал несомненную близость своим творческим устремлениям, своему отношению к окружающей действительности. «Мне ближе С. Прокофьев — дозаграничного периода. Прокофьев стремительных, грубых маршей». Несколько позже поэт говорил: «Воспринимаю сейчас музыку только Прокофьева — вот раздались первые звуки и — ворвалась жизнь, нет формы искусства, а жизнь — стремительный поток с гор или такой ливень, что выскочишь под него и закричишь — ах, как хорошо! еще, еще!»

Их последняя встреча на родной земле в русской России произошла в 1917 году в московском «Кафе поэтов», бывшем своеобразным клубом футуристов. На этом вечере Прокофьев объявил себя «убежденным футуристом», а присутствующие тут же «торжественно окрестили Прокофьева сразу гением». Композитор много играл, а Маяковский сделал его карандашный портрет и подписал: «Сергей Сергеевич играет на самых нежных нервах Владимира Владимировича». На прощанье Маяковский подарил ему свою поэму «Война и мир» с надписью: «Председателю земного шара от секции музыки — председатель земного шара от секции поэзии. Прокофьеву — Маяковский».

С самого начала творчество Прокофьева оценивалось очень противоречиво. Его или хвалили, или бранили. Равнодушных не было. Молодой композитор властно обратил на себя внимание.

Недоумение публики

Вот как представлено в описаниях современников одно и то же его выступление: «В публике недоумение. Некоторые возмущаются. Встает «пара» и бежит к выходу — «Да от такой музыки с ума сойдешь!». Места пустеют. Наконец, немилосердно диссонирующим сочетанием медных инструментов молодой артист заключает свой концерт. Скандал в публике форменный. Шикает большинство».— «Публика шикала. Это ничего. Лет через десять она искупит вчерашние свистки единодушными аплодисментами по адресу нового знаменитого композитора с европейским именем». Так начинал Прокофьев свой путь в музыке — освистанный противниками и тепло поддержанный друзьями.

Фортепианные произведения Прокофьев исполнял сам, однако для опер и балетов нужны определенные условия, и прежде всего коллектив исполнителей. В предреволюционной России таких условий для молодого композитора не могло быть, и он все более осознавал это. Поэтому, еще до окончания консерватории, в 1913 году, он едет за границу — там активная музыкальнотеатральная жизнь, там гастролирует возглавляемая С. П. Дягилевым* балетная труппа русских артистов, ищущих новые сценические формы. В то время гастроли проходили в Лондоне, и Прокофьев устремляется туда. Он увидел и достойно оценил балеты И. Стравинского «Жарптица» и «Петрушка», а также «Дафнис и Хлоя» М. Равеля.

Знаменательной оказалась для него встреча с самим С. П. Дягилевым — законодателем парижской музыкальнотеатральной жизни, который при первом же знакомстве заказал Прокофьеву балет на русский сюжет, что явилось началом их сотрудничества, продолжавшегося много лет. «Дягилев оказался не только антрепренером, но и тонким человеком искусства. Он мог до дна разбираться и в музыке, и в живописи, и в хореографии. Суждения его были остры и парадоксальны»,— писал о нем композитор в одном из писем. Однако первый балет Прокофьева «Ала и Лоллий», созданный по мотивам скифских сказаний, своевольный Дягилев отверг.

Работа над балетом «Шут»

Вернувшись из-за границы, молодой композитор с головой ушел в работу над новым балетом под названием «Шут». Образы его — типичное порождение русской сказочности. В них преобладают черты комедийности, гротеска. Живой народный юмор соседствует с наивным плутовством, придавая всему произведению характер музыкального лубка, изобилующего яркими красками. «.С большим увлечением пишу балет, который сочиняется легко, весело и занозисто,— писал композитор.— Перелистывание русских песен открыло мне массу интересных возможностей».

Приближалось время окончания консерватории. Начало 1914 года явилось для Прокофьева временем, когда его стала признавать даже самая консервативная критика. Внешним поводом для этого послужило выступление композитора в одном концерте с приехавшими на гастроли в Россию Клодом Дебюсси и Игорем Стравинским. Рядом с этими уже прославившимися на Западе музыкантами Прокофьев не выглядел таким дерзким ниспровергателем — и слушатели и критики постепенно осознавали веяние нового в искусстве, привыкали к новому музыкальному языку. Весной 1914 года С. С. Прокофьев сдал два экзамена — по дирижированию и по фортепиано. И если первый из них прошел спокойно (Прокофьев дирижировал студенческим оркестром, исполнившим «Свадьбу Фигаро» Моцарта), то второй произвел в консерваторских кругах сенсацию.

Прежде всего это был не просто экзамен, а конкурс: из всех оканчивающих пианистов к нему допускались лишь пять лучших. Самый талантливый из них, отмеченный авторитетной комиссией, получал в награду премию — «рубинштейновский» рояль. В 1914 году этим счастливцем оказался С. С. Прокофьев, дерзнувший исполнить в стенах консерватории свой Первый фортепианный концерт — одно из самых смелых сочинений тех лет. Некоторые члены экзаменационной комиссии, в том числе председательствующий А. К. Глазунов и А. Н. Лядов, были шокированы, но уступили большинству голосов: Прокофьев стал обладателем премии, и это дало ему право повторить свой концерт на выпускном вечере. Описывая этот вечер, Каратыгин назвал молодого музыканта певцом «силы, здоровья, буйного разгула душевных сил».



Рекомендуем:

©  Радио "Визави" ООО "Приток"

Разработка, поддержка, программное обеспечение: "СВ-Дизайн"